kotbeber (kotbeber) wrote,
kotbeber
kotbeber

Categories:

Встреча с эмиграцией. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ

https://www.rp-net.ru/store/element.php?IBLOCK_ID=30&SECTION_ID=301&ELEMENT_ID=2859&sphrase_id=206048

ВСТРЕЧА С ЭМИГРАЦИЕЙ

Ваше письмо для меня было большой радостью: произошла духовная встреча, кот<орая> меня убедила, что есть все же области, где время не властно и где общий язык находится сразу, как будто между нами и не легли эти страшные десятилетия.
... Мы здесь все эти годы изгнания живем в теснейшем общении со всем, что делалось в культурной жизни России, и не теряли ни на минуту связи с нашим культурным прошлым.
А.Л. Бем. Из писем Иванову-Разумнику

Наше разногласие было частью обнаружившегося в те годы общего разногласия между «старой» уже эмиграцией, сразу покинувшей Россию, и нашей группой писателей и мыслителей, присоединившейся к эмиграции только в 1922 г., после нашей высылки из России.
С.Л. Франк. Из книги «Биография П.Б. Струве»


Цитаты из писем А.Л. Бема можно рассматривать как выражение отношения определенных интеллектуальных кругов эмиграции — не отрывавшихся от жизни — к России и русской культуре. Неприятие советской системы и отказ отождествлять Советский Союз с Россией сочетались с верой в то, что Россия жива, с верой в ее освобождение и возрождение. Боль за русский народ и вера в то, что он жив, принимала в эмиграции разные формы, что отражалось и на отношении к русской советской литературе. Встреча Иванова-Разумника с писателями-эмигрантами — это раннее предвестие того, что произойдет в послесталинскую эпоху, то есть размытия границ между русской эмигрантской и русской советской литературой — процесс, ускорявшийся с годами. Эта встреча — первая и символическая брешь в той почти непроницаемой стене, которой окружил Россию коммунизм. В период перестройки имя Иванова-Разумника начало возвращаться из забвения, и его наследие снова начинает занимать должное место.
С.Л. Франк, говоря о своем временном и частичном расхождении с П.Б. Струве, с кем его связывала долгая и крепкая дружба, дает очень точное определение одного постоянно присутствовавшего источника разногласий в эмиграции: различие в понимании революции, а затем и советской России, в зависимости от времени, прожитого на родине после 1917 г. Каждый уносил с собой ту Россию, которую он оставил. Это наблюдение объясняет многое во взаимном непонимании «старых» и «новых» эмигрантов, то есть тех, кто ранее или позднее покинул Россию. Чем дольше русские люди жили по разные стороны границы, тем труднее становилось им передать друг другу свой опыт. В 1942 г. Иванов-Разумник заочно «встречается» с писателями-эмигрантами после 25 лет жизни в СССР.
До революции Иванов-Разумник был известен как историк русской общественной мысли и влиятельный литературный критик. Его первая книга «История русской общественной мысли: Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX века» вышла в 1907 г. и до революции выдержала пять изданий. Эта книга вызвала широкий отклик и сразу определила репутацию автора как серьезного мыслителя и критика. <...>
В годы перед Первой мировой войной имя Иванова-Разумника было тесно связано с журналом эсеровского направления «Заветы», выходившим в 1912–1914 гг. в Петербурге. С «Заветами» были связаны и его корреспонденты (Постниковы и Ремизов), и многие из упоминаемых в письмах писателей (Замятин, Пришвин, Клюев, Балтрушайтис) и эсеровских деятелей (В.М. Чернов, О.Е. Колбасина-Чернова, С.Д. Мстиславский и др.). Для участников журнала период «Заветов» — это открытие молодых писателей, совместная работа, дружба и расхождения.
Во время Первой мировой войны Иванов-Разумник был непоколебимым пораженцем. К началу революции он стал фактическим главой вдохновлявшейся его идеями группы «Скифы», выпустившей в 1917 и начале 1918 г. два сборника под этим названием. Следующим и последним взлетом деятельности «вечного скифа» в послереволюционные годы была организация и активное участие в работе Вольной философской ассоциации (Вольфилы), существовавшей в Петрограде в 1919–1924 гг.
Иванов-Разумник, друг Белого и Блока, после неоднократных арестов, тюремного заключения, ссылки и запрещения жить в Царском Селе (с 1918 г. — Детское Село, с 1937 г. — город Пушкин), в июне 1941 г., а также в момент оккупации города немецкими войсками находился именно там. В феврале 1942 г. Ивановы, Разумник Васильевич и Варвара Николаевна, были вывезены немцами в город Кониц в Западной Пруссии и помещены в лагерь для Volksdeutsche, значительную часть которых составляли немецкие колонисты из оккупированных областей, расселение которых предполагалось в восточных областях, в частности в Польше. Когда Иванову-Разумнику попалась на глаза выходившая в Берлине газета «Новое слово», в объявлениях о лекциях в Праге он нашел адреса, по которым сделал попытку связаться с научными и литературными кругами в эмиграции, а также дал объявление в газете со своим адресом. Ответом на это были публикуемые здесь письма.
Эпистолярная встреча Иванова-Разумника с русскими писателями в эмиграции не имела прецедентов. При всем внимании и интересе писателей-эмигрантов к России и к русской советской литературе, все встречи довоенного периода были ограничены цензурой и оглядкой на НКВД, что обычно вело к анонимным публикациям материалов, попадавших на Запад (см., например, «Письма оттуда», подписанные «Х» и публиковавшиеся в «Современных записках»). Писатели же, выезжавшие за границу в командировки или по личным делам (на лечение), в силу обстоятельств вынуждены были быть крайне осторожными в своих высказываниях, вне зависимости от того, собирались ли они возвращаться в СССР, так как у всех там оставались заложники, то есть близкие родственники, которые оказывались под угрозой репрессий. <...>
Иванов-Разумник — единственный из его поколения известный писатель такого уровня и авторитета, проживший послереволюционные годы в СССР, оказавшийся за границей во время войны и наладивший связь с русскими писателями в эмиграции. Словам Иванова-Разумника нельзя было не верить. <...>
Среди корреспондентов Иванова-Разумника были люди его поколения, в том числе старые партийные и литературные друзья и единомышленники, а также более молодые, лично не знакомые и только знавшие его имя. Характерно, что все откликнувшиеся писатели встретили известие о появлении Иванова-Разумника вне границ СССР с радостью и интересом, все, в той или иной мере, были озабочены его судьбой и устройством. Хотя для всех, исключая архимандрита Иоанна Шаховского, эта встреча была только эпистолярной, можно утверждать, что переписка была взаимно обогащающей. <...>
Письма писателей Иванову-Разумнику — свидетельство того, как обе стороны пытались наверстать упущенное за прошедшие двадцать лет: эмигрантские писатели — узнать о судьбе писателей в России, а Иванов-Разумник — познакомиться с ранее недоступной ему эмигрантской литературой, а также с историей и обстоятельствами эмигрантской жизни. Отказываясь судить об этой литературе, Иванов-Разумник не сомневается в том, что русская литература по обе стороны границы — едина: «О русской “европейской” литературе не говорю, ибо еще слишком мало ее знаю: надо еще много прочитать, чтобы иметь право сравнить эти два русла единой русской литературы, отделенных друг от друга китайской стеной вот уже четверть века».
В письмах старых друзей и сотрудников, таких, как Ремизовы и Постниковы, помимо радости избавления от опасности и заботы о друге в тяжелых обстоятельствах, очевидны воспоминания периода совместной работы и старой дружбы; с более молодыми, как Нина Берберова и архимандрит Иоанн, или лично не знакомыми до эмиграции, как Зайцев и Бем, переписка завязывает новые отношения. Творческие личности менялись и в советской России и за границей, хотя было немало тех, кто остался на своих позициях 1917 г. Хотя принципиальная непримиримость Иванова-Разумника с тотальным контролем над свободным словом и свободной мыслью в СССР перекликается с непримиримым отношением к большевикам Мережковских, трудно представить себе сближение старых антагонистов. И, тем не менее, «plusquamperfectum» Иванова-Разумника, отнесение к «давнопрошедшему» первых десятилетий века, подчеркивает иные обстоятельства военных лет и непреходящее значение послереволюционного опыта.



РЕЦЕНЗИИ

Виктор Леонидов
Иванов-Разумник знакомится с Европой

НГ Ex Libris от 29.11.2001 г.


КАЗАЛОСЬ БЫ, имя неистового народника и правдоискателя Разумника Васильевича Иванова, более известного как Иванова-Разумника, сейчас особых открытий не предвещает. Особенно после недавно изданных «НЛО» тюремных дневников писателя. И все же новая сенсация состоялась. Стараниями известного русиста Ольги Раевской-Хьюз только что был выпущен том эпистолярного наследия Иванова-Разумника, подготовленный по материалам архива Центра русской культуры в Амхерсте. В издание вошла переписка Иванова-Разумника с Георгием Ивановым, Ниной Берберовой, Иоанном Шаховским, супругами Ремизовыми и Борисом Зайцевым. Со многими из них Иванов-Разумник был знаком еще в дореволюционное время. И, оказавшись в 1942 году в Германии, Иванов-Разумник кинулся разыскивать тех, кого помнил еще по петербургским салонам Серебряного века. После тюрем и ссылок он продолжал сохранять неистощимый интерес к жизни и, естественно, к литературе.
В письмах отражено, как Иванов-Разумник открывал для себя литературу русской эмиграции, как узнал о смерти Мережковского. В письмах же он рассказывал коллегам по писательскому цеху о гибели Мандельштама, Цветаевой, Святополка-Мирского. Кроме ценнейших фактических данных, эти письма ценны тем, что доносят до нас отзвуки щемящей встречи людей из, казалось бы, одного мира, но на самом деле с абсолютно разных планет. Так стояли друг против друга, пытались узнать и не узнавали русская эмигрантская литература и писатель из СССР.
Нет нужды добавлять, что все документы публикуются впервые.


Марина Адамович
БИБЛИОГРАФИЯ

«Новый Журнал» №233, 2003 г.


Своеобразным продолжением темы взаимоотношений эмигрантских поколений стал сборник «Встреча с эмиграцией. Из переписки Иванова-Разумника 1942–1946 годов», подготовленный Ольгой Раевской-Хьюз. Это книга — не просто о знаменитом Разумнике Васильевиче Иванове (псевд. Иванов-Разумник), известном в русской истории не только в качестве активного деятеля партии эсеров и редактора журнала «Заветы», но и как острого критика предреволюционной поры, без работ которого картина литературной жизни той эпохи была бы неполной.
В феврале 1942 года Иванов-Разумник с женой был вывезен немцами в Западную Пруссию и помещен в трудовой лагерь в городке Кониц и таким образом стал «представителем второй эмиграции» (кстати, Раевская-Хьюз не совсем права, когда пишет, что в Конице с ним удалось встретиться лишь архимандриту Иоанну (Шаховскому), основному «источнику информации» о Разумнике того времени, — в одном бараке с Разумником жил юный тогда С.Голлербах, о чем он писал в автобиографическом эссе «Лагерное» в книге «Мой дом». Уверена, что среди представителей эмиграции второй волны можно найти людей, знавших Разумника в тот период). Из лагеря Иванов-Разумник пытался наладить отношения со своими бывшими коллегами, рассылая письма по всем добытым адресам. И надо сказать, откликнулись не только те, кого связывала с Разумником прежняя революционная деятельность, — писали ему и те эмигранты первой волны, которые знали Разумника лишь по его статьям (скажем, А.Бем, чьи письма приводятся в сборнике). Переписка Разумника, как справедливо пишет о ней Раевская-Хьюз, — это удивительный документ, «это раннее предвестие того, что произойдет в послесталинскую эпоху, то есть размытие границ между русской эмигрантской и русской советской литературой — процесс, ускорявшийся с годами. Эта встреча — первая и символическая брешь в той почти непроницаемой стене, которой окружил Россию коммунизм». И это, добавлю, именно — встреча, узнавание друг друга, признание, приятие.
В предисловии Раевская-Хьюз отмечает существовавшие разногласия в эмиграции, связанные с различным пониманием революции и феномена советской России — «в зависимости от времени, прожитого на родине после 1917 г. Каждый уносил с собой ту Россию, которую он оставил. Это наблюдение (С.Л.Франка. — М.А.) объясняет многое во взаимном непонимании “старых” и “новых” эмигрантов, то есть тех, кто ранее или позднее покинул Россию» (замечу: Раевская пишет о разногласиях внутри первой волны. Это еще раз дает повод утверждать, что и разное отношение ко второму потоку со стороны первой волны определялось принадлежностью не к «потоку», а к «течению» — конкретным группировкам со своими идеологическими установками, взглядами и даже эстетическими вкусами внутри каждой эмиграции).
Из переписки Иванова-Разумника с Ниной Берберовой, Борисом Зайцевым, четой Ремизовых, Ф.Степуном, А.Бемом, четой Постниковых — французскими и пражскими эмигрантами первой волны — возникает достаточно полная и красноречивая картина жизни зарубежной России 20-30 гг. Адресаты Разумника описывают вырвавшемуся из-за железного занавеса коллеге и другу все конфликты, споры, дискуссии и «тайны» эмигрантской жизни тех лет. В свою очередь, Разумник предлагает собственное понимание ситуации, в которой оказалась русская и советская литература. Он не сомневается в том, что «русская литература по обе стороны границы — едина», просто есть «два русла» ее, «отделенных друг от друга китайской стеной вот уже четверть века».
Письма эти — бесценный вклад в летопись зарубежной России. Особенный интерес представляют подробные письма старинного друга Разумника, товарища по партии эсеров Екатерины Постниковой. Она дает четкую — не без идеологии — характеристику основным журналам эмиграции и ее главным деятелям. Полные внимания и заботы о старшем по возрасту коллеге, письма Альфреда Бема описывают литературно-критическую ситуацию той поры — помимо того, что характеризуют самого Бема не только как талантливого критика, но еще и надежного, чуткого человека, протянувшего в то военное время руку помощи — и помощи реальной — совсем чужому, в общем-то, человеку (и никаких комплексов по поводу «советскости» или «политичности» Иванова-Разумника «академичный» Бем не испытывает). Этот человеческий момент очень важен для книги Раевской-Хьюз. Перед читателями представлена не просто переписка деятелей русской культуры, чьи имена составляют ее гордость, — это частный, тихий голос русского человека, попавшего в колесо истории и с честью несущего свое горе и свою память.
В Приложении Раевская-Хьюз помещает несколько очерков Разумника о советской литературе и литературной ситуации в Советской России, напечатанных в газете «Новое слово» в 1942 году. Не разделяя позиций газеты, Разумник печатался в ней как в единственной европейской русской газете того времени. Эти публикации помогли критику восстановить связи с друзьями-эмигрантами. В очерках, посвященных прозе и поэзии советской России, Разумник дает четкий анализ процессов, происходящих на родине (сохраняя «партийную верность» социалиста-революционера, давая образец социологической критики), характеризует ряд литературных имен (Булгаков, Зощенко, Леонов, Олеша, Пильняк, Бабель и др., выделяя талант одних и эпигонство других), недоумевает по поводу отношения эмигрантской критики к советской художественной литературе, не принимая ни полного отрицания ее, ни «приподнятого отношения».
Здесь же в Приложении помещены два очерка-воспоминания об Иванове-Разумнике — Ирины Бушман и Евгении Сидоровой, друживших с критиком до войны. Отдельно стоит отметить прекрасный комментарий Раевской-Хьюз, сопровождающий представленные в сборнике письма. «Встреча с эмиграцией» — это не только встреча представителя второй волны Иванова-Разумника с эмиграцией первой волны, принявшей его с открытым сердцем. Это еще и встреча читателя с зарубежной Россией, хорошая возможность понять те поколения, что были отрезаны от родины все эти долгие десятилетия.

Tags: иванов-разумник
Subscribe

Posts from This Journal “иванов-разумник” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments