kotbeber (kotbeber) wrote,
kotbeber
kotbeber

ЧЕЛОВЕК С БОГОМ

http://www.rusvera.mrezha.ru/635/4.htm

НАСЛЕДИЕ

ЧЕЛОВЕК С БОГОМ

Сквозь годы

Давно уж не был я в гостях у человека, которого считаю своим учителем. А тут нагрянул – и оказалось, что через пару дней у Валерия Александровича юбилей, 70 лет. Хозяйка Людмила Васильевна накрыла торжественный стол, и вот сидим чаёвничаем на их петербургской квартире, что близ церкви Анны Кашинской на Большом Сампсониевском. Ведём неспешно чинную беседу.



Валерий Александрович Фатеев

– А в какие годы вы познакомились? – спрашиваю главу семьи.

– В шестьдесят седьмом, – сдвинув брови и посчитав в уме, отвечает тот.

– Это на Кижах было, в Карелии, – дополняет Людмила Васильевна. – Потом мы на Соловки поехали, а оттуда через Кемь – на поезде в Ленинград.

– Наверное, я вас там видел, ведь железная дорога мимо моего посёлка проходит! – радуюсь своей присущности к такой давней, ушедшей навсегда эпохе. И вижу, как босыми ногами прыгаю с камня на камень, выбирая место для рыбалки, а на другом берегу реки зелёной гусеницей тянутся вагоны. Посверкивая, мелькают окошки, и за ними смеётся стройная, очень юная учительница начальных классов. Что-то забавное рассказывает ей длинноволосый, возмужалого вида парень – бывший суворовец и профессиональный филолог, увлечённый русской религиозной философией. 1967 год! Даже не верится: я ещё в школу тогда не ходил, а Фатеев уж давно как прочитал Розанова и подумывал сам написать о нём книгу – о «писателе № 1 в ХХ веке».



Людмила Васильевна



Людмила Васильевна по второму кругу разливает чай, а я расспрашиваю Валерия Александровича о его работе над вторым изданием книги «Жизнеописание Василия Розанова. С русской бездной в душе».

Какая это по счёту его работа о Розанове? Первая – хорошо это помню – была в простеньком переплёте и в качестве «самиздата» ходила по рукам в Ленинградском университете. На дворе стоял 1987 год, КГБ ещё вылавливал инакомыслящих, и некоторых своих сокурсников мы подозревали в «стукачестве». А Валерий Александрович работал тогда в солидном издательстве «Аврора». Ему – известному историку литературы и философии, кандидату филологических наук – как говорится, было что терять. Но он сразу согласился, когда я попросил прийти в студенческое общежитие журфака и рассказать о религиозных философах. В учебной комнате общаги собралось человек двадцать. Вроде бы немного, но, помнится, переживал я, что найдётся среди нас иуда, доложит в органы об «идеологически враждебном, антисоветском сборище». Всё обошлось. И что примечательно: четверо из тех, кто может вспомнить о той встрече, сейчас работают в православной газете «Вера», а пятый – редактор православного самарского «Благовеста».

Спустя какое-то время Фатеев пригласил нас на первую «легальную» конференцию, посвящённую русской религиозной мысли. Позже мы не раз ещё встречались. Когда я уезжал в Коми АССР, Валерий Александрович напутствовал: «Ну, передай поклон земле святителя Стефана». О Стефане Пермском я тогда ничего не знал и даже думать не думал, что свяжу свою жизнь с газетой, шапку которой увенчает стефановская «Зырянская Троица». Уже много лет семья Фатеевых – подписчики нашей газеты, сам Валерий Александрович публиковался у нас (От богословия к исповедничеству, «Вера», № 304). И вот нынче, будучи в Петербурге, зашёл к нему домой – и попал на 70-летний юбилей. Господи, как время летит...

Русская бездна

– Валерий Александрович, а вы помните «вечер религиозной мысли» в студенческом общежитии? – спрашиваю юбиляра. – Вы говорили о Розанове и назвали его писателем номер один ХХ века. И ещё сказали, что на нём закончилась русская литература, чем нас очень поразили.

– Как не помнить, – рассмеялся он. – Только это сказал не я, а писатель и философ Пришвин: «Розанов – послесловие русской литературы, я – бесплатное приложение». Пришвин имел в виду не просто писательство, а глубокое переживание русской души, духовную её высоту, чем всегда отличалась русская литература.

– С той нашей встречи ваше отношение к Розанову изменилось?

– С конца 80-х почти четверть века прошла. Конечно, что-то уточнялось. Когда случился переворот 91-го года и со дна поднялась разная муть, я ещё раз убедился, что Розанов – он на все века. Он ведь обо всём этом уже написал, что мы видели в 90-е. И дело тут не в политике, а в очень точном, глубоком понимании человеческой натуры.

Честно сказать, за эти годы я чуть разочаровался как в Розанове, так и в Достоевском. Они для меня стали слишком двойственны. Только Пушкин и остался... Но что касается конкретно «Уединённого» и «Опавших листьев» – это абсолютно живое воплощение в слове человеческой личности, и это выражено столь глубоко, что личное стало общечеловеческим и вневременным. В этом есть такое ощущение первозданности слова, будто оно идёт уже не от человека, а от Бога.

– «Опавшие листья» Розанов писал в форме коротеньких зарисовок «на каждый час». Может, в этом секрет его силы, его «последней правды» и исповедальности? – спрашиваю розанововеда.

– Да, в начале ХХ века этот жанр был в новинку и очень понравился русской публике, хотя у многих вызывал недоумение, – согласился Валерий Александрович. – Но после Розанова короткие исповедальные заметки писал и Пришвин. Этот жанр подхватили другие писатели: можно вспомнить «Камешки на ладони» Владимира Солоухина, «Затеси» Виктора Астафьева, «Крупинки» Владимира Крупина. Но никто из них не затмил автора «Опавших листьев».

– Между тем Пришвин, Солоухин и другие больше известны российскому читателю, чем Розанов, – замечаю я.

– Так ведь его в советскую пору не печатали! Только с 90-го года стало что-то появляться. Последние, 29-й и 30-й, тома собрания его сочинений напечатали только в прошлом году. Да и то небольшим для нашей огромной страны тиражом – 3 тыс. экземпляров. Ещё меньшим тиражом вышла «Розановская энциклопедия», в которой я был научным редактором и автором. Труд внушительный – почти полторы тысячи страниц большого формата, но дойдёт ли до читателя?

С одной стороны, Розанова просто читать, слова его доходят до самой души. А с другой – требуется определённое понимание, насколько это был сложный человек. Он ведь сегодня мог написать одно, а завтра – совсем другое, чуть ли не противоположное. Характер такой...



Жизнеописание Василия Розанова. С русской бездной в душе

Я вот сейчас переиздаю свою книгу о Розанове «С русской бездной в душе», которая вышла в 2002 году. Решил научные сноски сделать, стал «прочёсывать» текст – мама родная, чуть ли не в каждой цитате ошибка! Путаница с фамилиями, с датами. Однажды в одной из своих статей Розанов между прочим написал: «Николай Григорьевич Чернышевский». Перед печатанием ему сделали замечание: «Извините, но Чернышевского же зовут Николай Гаврилович!» Тот – ни в какую: «Раз я так написал, значит, так надо». И оставили «Николай Григорьевич». Это – Розанов. Его надо принимать таким, какой он есть.

Недавно вот сижу на философском семинаре, о Василии Васильевиче Розанове говорят. Думаю: а скажу-ка я всё-всё о настоящем Розанове, каким его вижу. И в голове всплывает название для будущего доклада: «Розанов великий и ужасный. Взгляд из 2011 года».

Мы с Людмилой Васильевной смеёмся, хозяин же дома пожимает плечами:

– А ведь так и есть! Сколько критиков, столько и мнений о нём. Одни говорили: неряшливый, несерьёзный писатель. Другие: гений! Конечно, он гений.

– Вы сказали, что сегодня он мог написать одно, а завтра совсем другое. В этом тоже проявлялась его гениальность? – уточняю я.

– Как бы это объяснить, – задумывается розанововед. – Он был искренен в мыслях и делах. Поэтому кажется, что у него некое двоение, что ли. Он следовал за течением жизни, а жизнь – штука неоднозначная.

Фактически он всегда писал на одни и те же темы – о России, о Церкви, о еврействе и отношении к полу. И получалось, что эти темы поворачивались то одной стороной, то другой – противоположной. Или, например, как он относился к политике и политикам. Однажды Розанова отругали за то, что он печатается одновременно в двух газетах – в «Новом времени», довольно консервативном издании, и в либеральном «Русском слове». Денежки он любил, детей у него было шестеро, поэтому не отказывался от заказов. Но в оба издания он писал искренне, ни к кому не подстраиваясь. В 1905 году писал для либералов, как бы присоединяясь к революционерам: я вышел из демократической среды, из народа, провёл бедное детство, и мне странно быть на стороне богатых! А в консервативную газету так писал: да что вы, какая свобода?! Хуже свободы ничего нет! И ругал философа Вл. Соловьёва за то, что тот проповедует «свободу вероисповеданий», понимая под этим равнозначность православия, католицизма и протестантизма. «Дух Церкви нашей, – писал Розанов, – есть, несомненно, дух свободы, высочайшей, не осуществимой на земле. Но она допускает свободу лишь при условии слияния с собой, а не свободу смести с лица земли эту святыню». За эти слова его считали жутким фанатиком, изувером-консерватором. Соловьёв ответил статьёй под хлёстким названием «Порфирий Головлёв о свободе и вере» и позже постоянно называл Розанова «Иудушкой Головлёвым», они не раз потом сдруживались и снова вдрызг разругивались.

В общем, такой стихийный человек, который не терпел лжи и поэтому не мог вписаться в рамки одной идеологии. Влияли на него и обстоятельства семейной жизни, чем можно объяснить его сложное поначалу отношение к Церкви.

Повесть о философе



Василий Васильевич Розанов

Валерий Александрович продолжал говорить о Розанове, и я словно перенёсся на четверть века назад, в студенческое общежитие – всё с тем же любопытством юности слушал повесть о русском философе:

– Розанов родился в русской глубинке, на Костромской земле. С 1870 года учился в Симбирской гимназии, директором который одно время был Керенский, отец будущего вождя буржуазной революции. Позже Василий Васильевич сетовал, что там преподавали всё «европейское» и пренебрегали своим, русским. Фактически это была школа атеизма. Рос Василий яростным нигилистом, как и многие мальчишки того времени. А потом как-то умом пришёл к вере. В письме к своему приятелю написал: я тут подумал, что аргументация этих материалистов очень слаба, у меня сейчас начинается всё больше уважения к верующим в Бога.

Потом он поступил в Московский университет и на третьем курсе женился – не на ком-нибудь, а на Аполлинарии Сусловой. Это была бывшая возлюбленная Ф.М. Достоевского, с которой он списал образ Настасьи Филипповны для романа «Идиот». Эта неистовая женщина устроила юному Розанову такую жизнь, что он чуть с ума не сошёл. Вскоре она его бросила, отказавшись давать развод из-за какого-то мстительного чувства. Это повлияло на всю жизнь Розанова.

А потом пришла настоящая любовь. Василий встретил в Ельце вдову местного учителя-священника Варвару Дмитриевну. Она имела дочь от первого брака. Его настолько поразили её христианские настроения, что он, как человек впечатлительный, сразу повернулся в сторону Православия. «Иду, иду в церковь», – писал он и, действительно, начал ходить на богослужения. Эти его настроения были подкреплены перепиской с Рачинским, Леонтьевым, Страховым – с умнейшими людьми консервативного толка. К сожалению, сейчас их мало знают, хотя то, о чём они писали, – это всё относится и к нашему времени, их читать надо, поскольку сейчас таких серьёзных мыслителей уже нет.

Кстати, эту переписку с Рачинским я издал в 29-м томе собраний сочинений В.В. Розанова, что вышел в прошлом году. Академик Сергей Александрович Рачинский – личность изумительная. Он дружил с Победоносцевым, первым перевёл Аксакова на иностранный язык, когда и в России его толком не знали. Это особый тип учёного-педагога, который, оставив профессуру, учил потом в обычной деревенской школе. Помните картину «Устный счёт»? Там в окружении лапотных детишек сидит учитель – это он и есть, Рачинский. А написал картину Богданов-Бельский, которого Сергей Александрович не только выучил в этой деревенской школе, но и отправил в Петербург, где тот стал академиком живописи.

Вот такие люди поддерживали Розанова. Не могли они помочь только в одном – в той странной семейной ситуации, в которую молодой человек попал. Суслова развод не давала, а Варвару Дмитриевну, как женщину религиозную, гражданский брак глубоко оскорблял. В 1891 году они тайно повенчались и спустя два года переехали в Петербург. По существовавшим в ту пору церковно-государственным законам дети Розанова считались «незаконнорождёнными» и даже не имели права носить ни фамилию, ни отчество отца. И вот, столкнувшись с этим, Василий Васильевич восстал. Начал писать на «запретную» тему – о связи религиозности с какой-то сексуальной повышенной энергией, что ли. Он обратился к еврейской традиции, утверждая, что христианский аскетизм не человечен. И так он увлёкся, что постепенно начал переходить на сторону язычества и восточных культов любви. Вскоре он стал одним из самых популярных идеологов так называемого нового религиозного сознания, к которым принадлежали Мережковский, Бердяев, Минский и другие. Своим огромным талантом он вдохновил их, и так появились Религиозные философские собрания. Туда поначалу пришли разные люди, в том числе даже будущий Патриарх Сергий (Страгородский).

Потом случилась первая революция, и Розанов стал отзываться о Церкви всё более раздражительно. В 1908 году отец Иоанн Кронштадтский в своём предсмертном дневнике написал: «15 Августа, Гди, повели Суворину поместить мой ответ ругателю святыни Розанову в газете «Новое время»... Гди. Запечатлей уста и изсуши пишущую руку у В. Розанова, глаголящего неправильную хулу на Всероссийский Киевский съезд миссионеров». И тут вдруг произошёл переворот в жизни Розанова. У него заболела жена Варвара. Василий Васильевич вдруг увидел, что всё это его жизнелюбие, семейные отношения как основа бытия, которые он проповедовал, на самом деле эфемерны, в любой миг могут раствориться – если они не зиждутся на какой-то вневременной основе. Он обратился к Богу, к Церкви. В том же 1908 году другими глазами он увидел и революционеров. «Отвратительное человека начинается с самодовольства. И тогда самодовольны были чиновники. Потом стали революционеры. И я возненавидел их», – позже написал он о них.

В 1912–1913 годы у него выходят замечательные книги «Уединённое» и «Опавшие листья». Так пронзительно и искренне о Боге и Церкви, как он написал в этих книгах, не написал, пожалуй, никто. Может, только Достоевский – но у того были романы, придуманные сюжеты. А тут реальные переживания, сама жизнь. Он писал с такой открытостью, словно исповедовался перед Богом и людьми. До самой революции 17-го года писал он эти «опавшие листья» – словно с его собственной души опадали чувства-листочки.

В тот период была у Розанова какая-то осенённость... Во многом прийти к Церкви помог ему тогда и Павел Флоренский, который готовился к принятию священнического сана. Вся их переписка также издана в 29-м томе собрания сочинений В.В. Розанова.

Но вот эта проблема незаконорождённости его детей как была, так и осталась. Он продолжал проповедовать культ рождения детей. Эта розановская теория впоследствии оказалась тупиковой для него самого: после его смерти никто из пятерых его детей не стал продолжателем рода, у них не родилось ни одного ребёнка. Были и другие неприятности. Занимаясь «вопросом пола», Розанов исследовал семейные отношения у евреев. Те признавали в нём юдофила, говорили, что никто не понимает столь глубоко иудеев, как Розанов. Но когда в 1913 году Розанов выступил в печати по так называемому «делу Бейлиса» о ритуальном убийстве мальчика-христианина, иудеи резко ожесточились на «предателя». Розанова перестали печатать в газетах, начался бойкот, попытались даже изгнать из философского общества, где заправлял его бывший друг Мережковский.

А тут ещё пришла революция 17-го года, и Розанов как бы «сломался». В случившемся он стал обвинять Церковь и христианство. Страшная какая-то, жуткая сила его одолела. Он переехал с семьёй в Сергиев Посад, явно чтобы спастись там, успокоиться, примириться с Богом. Но тут начались голодные времена, а таланты его никому уже не нужны, зарабатывать нечем. «Я ужасно зол; когда у меня нет дела, то я готов накинуться на каждого», – писал однажды Розанов. И это случилось – он снова стал обвинять Церковь в революции. По этому поводу Флоренский заметил: напои и накорми Розанова Церковь, он бы такие дифирамбы писал во имя Христа! А написал он нечто противоположное – книгу «Апокалипсис нашего времени». Страшную, считаю, позорную для него книгу, написанную словно в бреду перед самой его кончиной. Хотя и там пробивалось светлое: «Я сегодня (сентябрь) занимался долго, до 4-х часов ночи – должно быть. И на куполе Троицы вдруг ударили. Это неизмеримо красивый гул пронёсся. Я понял, до чего неизмеримо Православие... Это было до такой степени величественно, неизъяснимо, что всё сердце, вся душа кинулась: “туда! туда!”»

Между тем, перед смертью он покаялся, несколько раз причастился – вернулся ко Христу и умер православным человеком.

– А писали, что он перед смертью попросил дать ему в руки статуэтку Озириса, египетского божка, – прерываю рассказ Валерия Александровича.

– Выдумки. Все эти слухи связаны с Мережковским и теми, кто тянул Розанова на свою тёмную сторону, – ответил розанововед. – Они сами эти слухи и распространяли. Есть однозначные свидетельства детей Розанова и всех, кто приходил к нему в дом в последние дни, что Василий Васильевич пришёл ко Христу, каялся, говорил о спасении во Христе. В ночь с 22 на 23 января священник дал ему последнюю, «глухую», исповедь и причастил. Утром пришли отец Павел Флоренский, графиня Олсуфьева и философ-публицист Сергей Дурылин. В 12 часов дня Розанов скончался. После отпевания его похоронили в скиту Черниговского монастыря рядом с могилой философа Константина Леонтьева.

Когда Розанов умер, почти мгновенно началось понимание, что это великая фигура. Как писал критик Измайлов, «теперь мы будем всё больше малиться, а он будет расти...» Владимир Котельников, давний мой друг по Суворовскому училищу, как-то заметил: «Я раньше думал, что ты какой-то ерундой занимаешься с этим Розановым, а теперь вижу, что на каждом углу его все цитируют и все говорят про этого Розанова!» А ведь так и есть – он всё больше и больше становится частью русской жизни.

«Про себя пишете!»

– Валерий Александрович, а вы в какие годы стали читать Розанова? – спрашиваю юбиляра.

– В 1960 году, когда после Суворовского училища поступил на филфак МГУ. Вместе с другом Юрой Архиповым (он потом в Институте мировой литературы РАН работал, талантливый литературовед и критик) стали мы книжки собирать, которых в те годы было завались в книжных развалах. И всё дореволюционные! Вот тогда наткнулся на Розанова, и он сразу меня поразил.

– Так это не в Ленинграде было?

– В Москве. Сам я родом из центральной полосы, Спасское наше село называется, это в 30-ти километрах от Тургенева. А Ленинград-Петербург я очень не любил, каким-то он нерусским мне казался. Помню, в МГУ увлекался я плаванием, послали нас в Ленинград на соревнования. Поселили на Садовой улице. На улице то дождь, то снег, лужи и серые дома. И вот сидим мы в спальне – на всю жизнь это запомнил, – вдруг кто-то из наших произносит: «И Каштанке стало так скучно-ску-учно, у-у-у...» И подвыл этак по-собачьи. Через три дня объявили, что спартакиада отменяется, мол, скоро поедем обратно, а пока можете погулять по городу. Но я так и не вышел в этот «нерусский» город, просидел в четырех стенах из-за своего славянофильства. Позже Юра Архипов предложил: «Ох, в Питере-то какие профессора: Жирмунский, Стеблин-Каменский, Томашевский... Может, поедем туда в аспирантуру?» А я вдруг вспомнил «каштанку», свое сидение в четырех стенах и категорически отрезал: «Выход в город – никогда!»

Мы с Людмилой Васильевной смеёмся, я спрашиваю:

– А как же в Петербург-то переехали? По распределению МГУ?

– Нет, распределили меня в школу в Серпухов, откуда я благополучно перешёл работать в один московский НИИ. Немного там поработал, и меня вызвали в военкомат: «Поедешь за рубеж переводчиком». «Что, опять к арабам?» – отчаиваюсь. Я ведь, будучи на филфаке, на год уезжал в Египет переводчиком. Военкомат нашёл меня по серпуховской прописке, а нового адреса он не знал – в Москве я квартировал у одного старика-пропойцы, который хвастался, что служил в Белой армии штабс-капитаном. Ну, думаю, меня не скоро найдут – поеду-ка я по Руси, погляжу напоследок на белый свет. И в итоге оказался в Ленинграде.



Валерий Александрович и Людмила Васильевна Фатеевы

– Нет, Валер, ты не так рассказываешь! – вмешалась Людмила Васильевна. – Ничего, если я расскажу? Хоть это и не в тему...

– Почему не в тему, – возмущаюсь я, – о жизни-то важнее говорить, чем о философии!

– Ну так вот, – взяла разговор в свои руки хозяйка. – Я уже говорила, что с Валерием Александровичем мы на Кижах познакомились. В 60-е годы у советской интеллигенции было повальное увлечение – много путешествовать по стране, смотреть на старину. И маршруты получались церковно-православные: Суздаль, Владимир, Переславль-Залесский, Русский Север. И мы с подругой приехали на Кижи посмотреть на знаменитые деревянные церкви. Гостиница была переполнена, и нас поселили в огромной палатке, заставленной рюкзаками. Пошли пройтись на пристань, подруга говорит: «Люд, видела, на рюкзаке лежала куртка вон того парня, что на пристани стоит? Давай обойдём его вокруг: если он обидным покажется, то мы в той палатке ночевать не останемся». Обошли, осмотрели: волосы длинные, на баптиста похож, но не «обидный».

На следующее утро мы вместе вернулись в Петрозаводск. Сказали Валере, что мы поедем дальше, на Соловки, – и расстались в камере хранения. До Соловков добирались долго: сначала на теплоходе до Медвежьегорска, потом поездом до Кеми. Причаливаем к острову – а по причалу Валера идёт, будто случайно здесь оказался. Несколько дней мы там провели, плавали и на Анзер, и на Заяцкие острова. В Москву Валера решил ехать через Ленинград. Он всё хотел найти где-нибудь патефон, поскольку собирал пластинки 50-х годов, с песенками типа «Мишка-Мишка», «Ландыши», «Мой Вася». Возвращаюсь я после путешествия в свою коммуналку на Петроградской. В коридоре сталкиваюсь с соседкой и почему-то спрашиваю: «Тётя Римма, у вас патефон есть?» Оказалось, есть, под кроватью стоит, от отца остался. «А давайте мы его обменяем?»

Звоню подруге: «Валера, кажется, обещал к тебе перед отъездом в гости зайти?» – «Да, сегодня он уезжает». Хватаю патефон и бегом к ней, чтобы успеть... Через год мы поженились. И в ближайшее же лето поехали в Кирилло-Белозерский и Ферапонтов монастыри, так продолжилось наше путешествие. А жить он переехал в Ленинград, потому что в Москву я не захотела, под крышу этого «штабс-капитана».

– Да, патефон хороший был, с огромной такой заводной ручкой, – смеётся Валерий Александрович. – Ничего, привык и к Ленинграду. Сразу же пошёл в библиотеки – а там весь Розанов лежит, Флоренский.

– А свою первую книгу о Розанове когда написали? – сворачиваю на прежнюю тему.

– В 80-м году. Знал, что не пройдёт цензуру. Поэтому распечатал в пяти экземлярах и пустил «в народ» как самиздат, её многие прочитали ещё до перестройки. Называлась книжка просто: «Василий Васильевич Розанов. Жизнь, творчество, личность». А когда подули новые веяния, то мне предложили напечатать её легально. Ну, тут уж я размахнулся, всё переписал, вложил в неё своё видение. Философ Алексей Козырев, заметив мою фразу, что Розанов очень не любил Петербург, заметил: «Так это вы про себя пишете!» Шутил, конечно. Книгу напечатали. И получилось, что она стала одной из первых о Розанове.

Крона древа

– Как нам, православным, подходить к этому русскому писателю? – задаю, пожалуй, главный вопрос Валерию Александровичу. – Ведь не все его книги вроде как полезны?

– Если у читателя крепкая вера, то, безусловно, для него Розанов – это очень глубокое и нужное явление. Розанов являет собой такую человеческую боль и переживания о Церкви, что его можно сравнить с Иовом Многострадальным. «Апокалипсис нашего времени» – это крик боли. Он кинул обвинение Богу, что Он не спас Россию, что русские были ленивы, что Церковь была слишком слаба и не выступила против разрушителей. И получилось, что этой своей книгой он воспел тех, кто в революции победил. Но нужно понимать, что «Апокалипсис» – не вершина его творчества. Вот я уже говорил, что в прошлом году вышел последний, 30-й том его собрания сочинений. Назвали его «Листва», потому что в него вошли самые светлые его произведения – «Уединённое» и два короба «Опавших листьев». Есть корни, есть ствол, есть раскинутые в разные стороны ветви – а на них листва. И вот по этой живой листве надо судить, а не по сучкам и засохшим веткам.

– Под «сучками» вы имеете в виду его «Людей лунного света» и другие работы о половом вопросе?

– В том числе. Заходил недавно в библиотеку – сразу же бросились в глаза две книжки о «половой теории Розанова», составленные с большим знанием дела. Борьба за Розанова, что была при Мережковском, – она ведь до сих пор продолжается. И этим «лунным» людям нельзя отдавать великого русского писателя. Главное, чему учат его книги, – осознанию Божьего присутствия. Оно переживалось Розановым чуть ли не осязательно, Он был рядом с ним. В наше время научиться этому жизненно важно.

На прощание поздравляю Валерия Александровича с 70-летним юбилеем от имени читателей и авторов «Веры» – в том числе и тех бывших студентов, с кем не побоялся он говорить о религии в советские ещё времена. За что поклон ему и многая лета!

Михаил СИЗОВ
Фото автора


Tags: василий розанов, даты, календарь
Subscribe

Posts from This Journal “даты” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments